Пристав имама Шамиля

Автор: Край справедливости | Создано 17.11.17

Александр II

Как тверской помещик войну на Кавказе отменил.

История эта описана в изданной недавно биографии имама Шамиля. Несколько десятилетий Россия вела кровопролитную войну на Кавказе. «Усмирение горцев» стало возможным только после того, как в 1859 году русские войска пленили духовного руководителя горских повстанцев имама Шамиля. Шамиля сослали в Калугу, где он проживал на положении почетного пленника. Оказывается, история «усмирения Кавказа» на этом не закончилась, и важную роль в этом сыграл Павел Пржецлавский, выходец из Тверской губернии…

Помещики Пржецлавские владели имениями в селе Полагино Первитинской волости Тверского уезда. Сам Павел Гилярович Пржецлавский (при рождении ему дали имя Платон, но впоследствии он предпочел стать Павлом) вырос в родовом имении, потом поступил на военную службу. Прошел все ступени военной карьеры – и как всякий офицер, желавший добиться высоких чинов, воевал на Кавказе. В 1844 году прапорщика Пржецлавского заметили и перевели на административную работу.В должности адъютанта Дагестанского конно-иррегулярного полка он был на самом переднем крае, участвовал в стычках с горцами, получил ранение. Все это время он награждался орденами, рос в званиях, и за десять лет службы на Кавказской линии дорос до управляющего Дербентским уездом в звании майора.

Павел Пржецлавский был человеком любознательным, изучал местные нравы и обычаи, публиковал свои статьи о Кавказе в столичных журналах. Эти очерки рисовали горцев людьми, мягко говоря, своеобразными, тем более сам автор называл их «врагами христиан, готовых при случае утопить каждого христианина в ложке воды». Вот что Пржецлавский писал, например, о среднестатическом горце: «Он не пропустит ни одного намаза; Боится табачного дыму; Находясь, по необходимости, между христианами, избегает быть там, где присутствуют женщины; Не ест мясо от скотины и птицы, зарезанной рукою христианина; Не носит золотых вещей и шелковых материй; Красит бороду только тогда, когда есть надежда обмануть, или предстоит возможность бить христиан; Бреет голову и подстригает усы наравне с верхнею губою; Ест жидкости только деревянной ложкой; Носит карманные часы с медными досками; Не пьет чай и кофе с сахаром».

Сегодня статьи Пржецлавского не рассматриваются серьезными учеными как достоверный источник об обычаях и жизни народов Кавказа, но когда-то ими зачитывалась вся Россия. И даже сам император Александр II! Популярность «кавказских очерков» Пржецлавского создала ему репутацию эксперта по кавказскому вопросу. Поэтому когда в 1859 году пленного Шамиля доставили в Калугу, и возник вопрос, кто именно смог бы быть уполномоченным «тюремным приставом» при высоком пленнике, сразу вспомнили о Пржецлавском. Так в 1861 году бравый майор прибыл в Калугу исполнять должность «царского пристава» при Шамиле.

Хотя сам Шамиль жил в Калуге на положении высокопоставленного пленника и даже «гостя» и всячески подчеркивал, что к делам на Кавказе он более непричастен, мятежный имам по-прежнему оставался одной из ключевых фигур международной политики. Тем более что стычки с горцами продолжались. По данным русской разведки, горские народы готовились к очередной масштабной войне. Агент Военного министерства в Стамбуле, итальянский инженер Франкини, слал в Петербург тревожные рапорты. Он писал, что на Кавказ готовится возвращение самого Магомед-Амина, одного из самых непримиримых врагов России, и к тому же – ближайшего соратника Шамиля. В российском военном ведомстве к этим донесениям относились крайне внимательно. О возможном возвращении Магомед-Амина писали и газеты. В Калуге эти газеты внимательно читал Павел Пржецлавский. Именно тогда он решил не допустить новой кавказской войны…

Павел Пржецлавский был человеком прямым и честным – хотя, судя по его действиям, несколько ограниченным. Очевидно, что Шамиля он считал опаснейшим врагом России, главой мюридизма, только и мечтающим, как бы сбежать обратно на Кавказ. При этом Пржецлавский очень скоро расположил к себе Шамиля своим знанием кавказских обычаев. Но шли месяцы, и отношения между «царским приставом» и высокопоставленным пленником стали портиться. Шамиль стал жаловаться на то, что Пржецлавский превратился в «живые кандалы», не давая ему шагу ступить без присмотра.

Доходило до смешного. Шамиль совершал прогулки по городу (а для жителей Калуги каждое появление на улицах Шамиля с многочисленной свитой было настоящим событием), за ним неотступно следовал Пржецлавский. Когда Шамиль раздавал милостыню нищим – а он одаривал в основном инвалидов, потерявших здоровье на Кавказской войне – Пржецлавский каждый раз вздрагивал: ему казалось, что на самом деле имам передает шифрованные послания своим сторонникам. Или такой случай: войдя в комнату Шамиля, Пржецлавский увидел на столе имама расстеленную карту России тут же написал рапорт, что имам планирует побег на Кавказ, чтобы сплавиться по рекам до самого Каспия…

Такая назойливая опека становилась для Шамиля все более тягостной. И тут Пржецлавский совершил роковую ошибку. Еще во время службы в Дагестане у него оказалась копия рукописи бывшего секретаря Шамиля Магомед-Тагира Карахского «О трех имамах». Пржецлавский решил перевести рукопись с арабского на русский язык, издать ее под именем Шамиля и заработать на этом денег. В свое время Магомед-Тагир описывал события войны с точки зрения горцев, и такая книга могла бы стать настоящим бестселлером. Однако когда Пржецлавский принес перевод Шамилю, тот попросил дать ему арабский оригинал, поскольку подозревал, что «прекрасный тюремщик» намеренно мог исказить многие факты. Пржецлавский отказался показать рукопись, и это стало последней каплей — слухи о том, как Пржецалвский собирался заработать на имаме Шамиле, дошли до Петербурга. И теперь отношения между Пржецлавским и Шамилем испортились окончательно.

Но благодаря этому скандалу – как и запискам Пржецлавского о поведении Шамиля – произошло то, что сторонники имама, рассчитывавшие на его поддержку при подготовке новой Кавказской войны, не стали связываться с «калужским пленником». И новой войны на Кавказе удалось избежать. К тому же Пржецлавский, как принято говорить, создал Шамилю «плохой пиар». Даже убежденные сторонники имама, узнав о его склоках с «царским приставом» стали сомневаться, нужен ли им такой склочный человек в качестве лидера.

Сам Пржецлавский, конечно, считал, что исполняет обязанности пристава наилучшим образом. И поэтому для него настоящим ударом стало донесение об отставке. В Петербурге устали разбираться в скандалах вокруг Шамиля и решили попросту упразднить пост «царского пристава». Вскоре в Калугу прибыл капитан Семенов, который вручил Пржецлавскому предписание об упразднении его должности.

Однако сам пристав решил не сдаваться. Он отправил в Военное министерство письмо, якобы написанное рукой Шамиля, где тот «просил» оставить Пржецлавского в должности. Подлог разоблачили, это поставило крест на карьере Пржецлавского. После Калуги он служил еще много где, но так и не добился вожделенного генеральского звания. Император Александр, наслышанный о «подвигах» склочного Пржецлавского, и слышать о нем не хотел.

На старости лет Пржецлавский вернулся в родную Тверь. Несколько лет он был гласным тверского земства, почетным мировым судьей, а перед началом русско-турецкой войны в 1877 году заведовал в Тверской губернии поставкой лошадей для армии. В том же году Пржецлавский опубликовал в нескольких номерах журнала «Русская старина» свой «Дневник пристава». Шамиль был выведен в нем в столь мрачных красках, а факты так чудовищно искажены, что все те, кто близко знал Шамиля, сочли эту публикацию личным оскорблением. Имя самого Пржецлавского было забыто, могила его утрачена, и даже портрета этого человека не сохранилось. Тем не менее свой след в истории он оставил.

Владислав ТОЛСТОВ